Мама и дитя
Несколько лет назад Джон Кэмерон Митчелл снял без преувеличения большой «Клуб ShortbusShortbus» — достаточно бессовестную, но в то же время дивно смышленую юмореску о сексе, красиво всколыхнувшую общественную нравственность очень приятными пенетрациями. В этот разов, делая упор теснее на драматургию сурового пулитцеровского лауреата, режиссер вступил на маршрут, водящий прямиком к красноватой ковровой тропинке, расстеленной перед Kodak Theatre. «Кроличья нора» и впрямь вышла застенчивым самостоятельным шедевром, какие изредка доходят до широкого проката, но никакие оскаровские заслуги ей, тем не наименее, не необходимы. По сути, кинофильм созвучен собственному наименованию: в него можнож плюхнуться, как это делала основная героиня кэрроловской басни, а можнож и застрять в самом начале, что для большинства созерцателей куда наиболее вероятный финал.

На экране заместо спокойной «страны чудес» — искаженная ужасной катастрофой действительность, чем, в принципе, можнож было бы просто пользоваться, чтоб за девяносто с излишним минут извести не лишь горемычную мама, но и созерцателя. Но Митчел кропотливо конспектирует ее в форме неторопливой, пронзительной, тихой и чрезвычайно чистосердечней истории о боли, щемящей сердечко печальной мамы, которая растеряла собственного единственного отпрыска. Ни разу не срываясь в дидактизм, непристойность и поучения, создатель деликатно препарирует материнскую сущность, и тут, окончательно, нельзя не замолвить слово о основной звезде данной ленты. Пожалуй, во всех сценах, где хоть какой голливудский пошляк принудил бы Николь Кидман впадать в дежурные истерики и картинно рвать на себе волосы, тут происходит нечто абсолютно невообразимое. Ни для кого не секрет, что Кидман — одна из лучших актрис современности, достигшая с возрастом формального совершенства. Вообщем, далековато не у каждого постановщика находятся силы, чтоб заглушить ее эго, сделать кроткой и практически невидимой, когда во время просмотра видишь на экране не еще одну искрометно сыгранную роль, а живого жителя нашей планеты, испытывающего настоящую горечь утраты.

Невзирая на то, что героине Кидман предначертано пронести эту ношу на протяжении всей собственной жизни, будто «кирпич в кармане», Митчел чурается всех спекуляций на чувствах созерцателя. Он с педантичностью, благородной, быть может, лучшего внедрения, продолжает по повадке ерничать(чувство неловкости за персонажей возникает здесь веско почаще, чем сочувствие), но при этом безо всякого стеснения доводит созерцателя до финального катарсиса. Митчел оказался вообщем дивным человеком. Он, мягко разговаривая, как профессиональный психоаналитик смог безмятежно и размеренно побеседовать о том, на чем совершенно не так давно сломал зубы наиболее опытнейший Питер Джексон в «Милых костях» — на размышлениях о смирении, помиловании, в конце концов, на слаженных думах о том, как опосля ужасной катастрофы собраться с мощами и жить далее. Трудно сказать, утешит ли это нуждающихся?Вообщем, вероятный(и вряд ли заслуженный)триумф Портман на вышеупомянутом «Оскаре», благодаря «Кроличьей норе», сейчас уж точно будет воспринят куда наименее болезненно.